след

Еврейско-палестинское сообщество в политике СССР 1920-е - 1948 гг.

след

1914

Всякий раз рассказывая студентам об июльском кризисе 1914 года, я цитировал "Убили, значит, Фердинанда-то нашего ..." В следующий раз зачитаю фрагмент из "Марша Радецкого". В конце романа есть выразительная сцена, в которой офицеры австро-венгерского пехотного полка, охраняющего имперскую границу где-то на востоке, узнают об убийстве наследника престола. Австрийские офицеры - это, понятно, и австрийцы, и венгры, и словенцы, и хорваты и т.д. Описывается реакция каждого из них. Вот только один фрагмент:

Барон Надь раз и навсегда положил считать предателем мадьярской нации любого ее представителя, отказавшегося по каким бы то ни было причинам плясать чардаш, к которому его обязывала принадлежность к этой благороднейшей расе. Он покрепче зажал в глазу свой монокль, как это делал всегда, когда ему надо было испытывать национальные чувства ... и сказал на немецком языке венгров, похожем на довольно жалкое чтение по складам:
- Если наследник престола действительно убит, найдутся другие престолонаследники!
след

Спойлер

Первый в истории литературы спойлер - да еще какой! - встречается в Иллиаде. См. Песнь Пятнадцатая, Стихи 70-77.
след

Тургенев

Интересно, какое значение в русском литературном языке имел глагол "возразить"? У Тургенева едва ли не в каждом диалоге:

- Владимир Николаевич с нами может ехать? - спросила Марья Дмитриевна.
- Конечно, - возразил Лаврецкий
след

18 мартобря



Завтра -- день ежегодных выборов Благодетеля. Завтра мы снова вручим Благодетелю ключи от незыблемой твердыни нашего счастья. Разумеется, это непохоже на беспорядочные, неорганизованные выборы у древних, когда -- смешно сказать -- даже неизвестен был заранее самый результат выборов. Строить государство на совершенно неучитываемых случайностях, вслепую -- что может быть бессмысленней? И вот все же, оказывается, нужны были века, чтобы понять это. Нужно ли говорить, что у нас и здесь, как во всем, -- ни для каких случайностей нет места, никаких неожиданностей быть не может. И самые выборы имеют значение скорее символическое: напомнить, что мы единый, могучий миллионноклеточный организм, что мы -- говоря словами "Евангелия" древних -- единая Церковь. Потому что история Единого Государства не знает случая, чтобы в этот торжественный день хотя бы один голос осмелился нарушить величественный унисон. Говорят, древние производили выборы как-то тайно, скрываясь, как воры; некоторые наши историки утверждают даже, что они являлись на выборные празднества тщательно замаскированными (воображаю это фантастически-мрачное зрелище: ночь, площадь, крадущиеся вдоль стен фигуры в темных плащах; приседающее от ветра багровое пламя факелов...). Зачем нужна была вся эта таинственность -- до сих пор не выяснено окончательно; вероятней всего, выборы связывались с какими-нибудь мистическими, суеверными, может быть, даже преступными обрядами. Нам же скрывать или стыдиться нечего: мы празднуем выборы открыто, честно, днем. Я вижу, как голосуют за Благодетеля все; все видят, как голосую за Благодетеля я -- и может ли быть иначе, раз "все" и "я" -- это единое "Мы". Насколько это облагораживающей, искренней, выше, чем трусливая воровская "тайна" у древних. Потом: насколько это целесообразней. Ведь если даже предположить невозможное, т. е. какой-нибудь диссонанс в обычной монофонии, так ведь незримые Хранители здесь же, в наших рядах: они тотчас могут установить нумера впавших в заблуждение и спасти их от дальнейших ложных шагов, а Единое Государство -- от них самих.



след

Тайлор Э. Первобытная культура.

Цивилизация есть растение, которое чаще бывает распростроняемо, чем развивается само.

Первобытность - одна из самых поучительных фаз древней культуры.

Поэтические образы нашего времени были мировоззрением первобытного человека.

Поэзия полна мифов. И тому, кто желает понимать ее аналитически, весьма полезно изучить ее и с этнографической стороны. Уровень мышления низших рас служит нам ключом к пониманию поэзии и сам является ее частью, поскольку мифы (серьезного или шуточного содержания) составляют предмет поэзии и включены в язык дикарей, выражавших обычно свои мысли в смелых метафорах.

Недостаток оригинальности есть, по-видимому, одно из самых замечательных свойств видений мистиков.

Земля есть лишь временное жилище человека, истинное же отечество его в будущем свете, куда, однако, никто не идет по доброй воле.

Высшие боги народов земли являются отражением самого человечества - вот где ключ к их исследованию.

Человек является типом, моделью божества, и поэтому человеческое общество и управление было образцом, по которому создано общество богов и управление в нем.

Мотивы наград и наказаний в различных религиях мира различны, они могут отличаться даже в сфере верований, составляющих одну и ту же религию. Результат оказывается определеннее причины, цель определеннее средств. Люди, одинаково ожидающие неземного блаженства в загробном мире, надеются достичь этой счастливой страны такими различными путями, что дорога, ведущая один народ к вечному блаженству, должна казаться другому путем, ведущим в самую глубину ада.

То, что одному народу кажется шуткой, другой понимает вполне серьезно.

Индейцы племени крик, которых спрашивали об их религии, отвечали, что в тех вещах, где нельзя требовать полного согласия, лучше всего предоставить каждому «вести свою лодку, куда он хочет». После долгих веков богословских распрей и гонений современный мир, по-видимому, приходит к мысли, что эти дикари не слишком ошибались.

... цивилизованный метафизик снова возвращается к тем же первобытным представлениям, которые до сих пор занимают умы диких туземцев Сибири и Гвинеи. Идя несколько далее, я решаюсь утверждать, что научные представления моих школьных лет о тепле и электричестве как о невидимых жидкостях, выходящих из твердых тел и входящих в них, суть понятия, которые с величайшей точностью воспроизводят учение фетишизма.

Современная философия все еще удивительно крепко держится первобытных путей дикарской мысли, подобно тому как большие дороги нашей страны часто идут по направлению дорог, проложенных еще в варварские времена.

Не будет преувеличением сказать, что половина недостатков языка как способа выражения мысли и половина недостатков мысли, обусловленных состоянием языка, происходит от того, что язык представляет собой систему, возникшую благодаря пользованию грубыми и поверхностными метафорами и несовершенной аналогией и выступающую в такой форме, которая соответствовала варварскому воспитанию ее создателей, а не современных людей. Язык – одна из тех умственных сфер, в которых мы мало поднялись над уровнем дикарей. Здесь мы до сих пор как будто продолжаем рубить каменными топорами и с трудом добывать огонь посредством трения.

Уже на низших ступенях развития культуры болезненные энтузиасты начинают обнаруживать то сильное влияние на умы окружающих их людей, которое они сохраняют во все исторические времена.

Жизнь - не что иное, как долгий и трудный процесс развития зла в добро.
след

Пять фактов о жизни Миклухо-Маклая на Новой Гвинее

1. Подступы к первому дому Миклухо-Маклая на Новой Гвинее были заминированы.
«Сделали кругом дома в некотором расстоянии шесть мин, вполне вооружили и зарядили их на случай нападения дикарей; проводники провели все в его дом и научили, как ими действовать» (Извлечение из рапорта командира корвета «Витязь» о прибытии в залив астролябия на Новой Гвинее и помещении Н. Н. Миклухо-Маклая на берегу, 1871)

2. Местные жители не скрывали своего намерения убить Миклухо-Маклая.
«Между тем приходил мой доброжелатель Туй и своей выразительной мимикой старался объяснить, что когда корвет уйдет (при этом он указал на корвет и далекий горизонт) и мы останемся втроем (он указал на меня, Ульсона и Боя и на землю), придут из соседних деревень туземцы (указывая на лес и как бы называя деревни), разрушат хижину (тут он подошел к сваям, делая вид, как бы рубит их) и убьют нас копьями (тут он выпрямился, отставил одну ногу назад и, закинув правую руку над головой, имел вид человека, бросающего копье; затем подошел ко мне, толкнул меня несколько раз в грудь пальцем и, наконец, полузакрыв глаза, открыв немного рот и высунув кончик языка, принял положение человека, падающего на землю; те же мимические движения он проделал, указывая поочередно на Ульсона и Боя). Очень хорошо понимая предостережения Туя, я сделал, однако же, вид, что не понял его».

Этой тактики Миклухо-Маклай придерживался и в дальнейшем, понимая при этом, что его жизнь всегда под угрозой: «Я ... был убежден, что при самых удобных обстоятельствах эти люди не посмели бы напасть на меня открыто; бросить же копье из-за угла, подкараулив меня около хижины, или пустить стрелу – на это я считал их вполне способными».

3. Не добившись расположения туземцев за полгода, Миклухо-Маклай всерьез раздумывал над тем, чтобы «отправиться далее по берегу искать более благоприятного пристанища и более гостеприимных жителей». Однако, со временем, благодаря отчасти внешним обстоятельствам (туземцы рассматривали Миклухо-Маклая как сильного союзника в их конфликте с соседями), а отчасти - терпению, тактичности и смелости самого Маклая - отношения наладились.
«Мое равнодушие к их стрелам и копьям, мое неизменное слово при обещаниях, мои далекие экскурсии в труднопроходимом лесу, в горах, несмотря на время,-- днем в жару, ночью часто при сильных тропических грозах, при нередких землетрясениях,-- мое внезапное появление при таких условиях без провожатых в деревнях, где обо мне знали только понаслышке, вселило у папуасов не одно удивление, но и род суеверного почтения или страха ко мне, которые преодолели, наконец, их подозрительность и недружелюбие».

4. У Маклая всегда были слуги, однако он редко был ими доволен. Наибольшее раздражение Маклая вызывал бывший с ним в первое путешествие матрос Ульсон, которого Маклай считал закоренелым трусом, лентяем и болтуном. Тяжелее всего Маклай переносил. «У некоторых людей положительная потребность говорить! Без болтовни им жить невозможно. А для меня именно с такими людьми и трудно жить». В дневнике Маклая Ульсону посвящено немало проникновенных строк. «Его вздохи, жалобы, монологи так надоели мне, прерывая мои занятия, что раз я объявил ему: деревьев кругом много, море в двух шагах; если он действительно так тоскует и находит жизнь здесь такою ужасною, то пусть повесится или бросится в море и, что зная причину, почему он это сделает, я и не подумаю ему помешать». Другой слуга, меланезиец Бой, заболел и умер. Маклай препарировал его тело, сделал препарат гортани, а останки утопил под покровом ночи. Туземцам было сказано, что бой улетел в Россию».

5. Туземцы неоднократно предлагали Маклаю взять себе жену, и даже не одну. Однако все брачные предложения Маклай решительно отвергал: «Я им отвечал, что жен мне не нужно, так как женщины слишком много говорят и вообще шумливы, а что этого Маклай не любит».

Миклухо-Маклай Н.Н. Путешествия на берег Маклая